“Геополитический газовый венчур”

Журнал «Монокль» (№37 (1402). 2005. С. 21-23) опубликовал интервью «Геополитический газовый венчур» с Алексеем Белогорьевым, директором по исследованиям и развитию Института энергетики и финансов о прошлом и будущем проекта газопровода «Сила Сибири 2».

— Каков статус документа, подписанного «Газпромом» и CNPC в Пекине? Что значит «юридически обязывающий меморандум»? Это еще не соглашение о строительстве и не контракт на поставку?

— На латыни memorandum — «то, о чем следует помнить», и обычно он описывает лишь рамочные договоренности и общие намерения сторон. Однако ничто не мешает им внести в него пункты, которые содержат некие обязательства по созданию в будущем правовых (контрактных) отношений. Но пока это еще не контракт и речь идет о предварительных договоренностях, которые могут быть пересмотрены. К сожалению, текст меморандума не обнародован и, видимо, не будет, поэтому мы не знаем, в чем именно заключаются обязательства. Это пока черный ящик, и вопросов намного больше, чем ответов.

— Почему документ не трехсторонний, без подписи Монголии?

— Это не межправсоглашение, а договоренность двух коммерческих компаний стратегического характера. Монголия не планирует инвестировать собственные деньги в проект, выступает транзитером газа и, может быть, будет выкупать часть поставок (в пределах трех‒пяти миллиардов кубометров в год), если займется, как планировала, газификацией. Ее роль важна, но все же второстепенна.

— Готово ли технико-экономическое обоснование с четкой трассировкой газопровода?

— По заявлениям «Газпрома», ТЭО разрабатывалось в 2020‒2023 годах, как для российского, так и для монгольского участков маршрута. Закончено ли оно и насколько соответствует текущим экономическим реалиям, сложно сказать. Трассировка должна уже быть.

— Цена поставок газа по «Силе Сибири — 2» согласована или нет?

— Есть ли в меморандуме четко прописанная формула ценообразования — одна из его основных загадок. Честно говоря, сомневаюсь. Но это не должно быть фиксированное значение, а почти наверняка привязка к какому-то рыночному бенчмарку. Но непонятно, к какому именно: цене нефти, нефтепродуктов, угля или газовых индексов — вариантов много. Возможно и их сочетание. На тридцать лет вперед (а с учетом строительства почти на сорок) предугадать, какой из многочисленных вариантов ценообразования будет выгоден обеим сторонам, — весьма нетривиальная задача. Особенно с учетом ценовой волатильности последних лет.

— Можно ли с уверенностью говорить, что проект все-таки состоится?

— Подписанный меморандум далеко не первый подобный документ в истории этого проекта, но, на мой взгляд, это все-таки важный шаг вперед, поскольку Китай впервые после нескольких лет молчания явным образом обозначил свою реальную заинтересованность в проекте.

Этому, несомненно, способствует геополитический контекст растущего противостояния с США, заставивший руководство страны переоценить риски. У Китая есть основания опасаться и будущих санкций США, и прямых угроз безопасности своим морским коммуникациям. И то и другое критично для поставок СПГ, но не влияет на трубопроводный импорт из России и Центральной Азии. Иными словами, Китай создает себе систему тылового энергообеспечения на случай будущих геополитических катаклизмов.

Но в том, что в основе проекта лежат геополитические соображения, состоит и его основная слабость. Поскольку по-прежнему неясно, потребуется ли Китаю такой объем дополнительного импорта газа (45‒50 миллиардов кубометров в год), тем более на протяжении тридцати лет. И, соответственно, непонятно, готова ли CNPC гарантировать ежегодно загрузку проектной мощности газопровода. А от этого зависят его рентабельность и сроки отдачи инвестиций.

— Каковы ключевые выгоды от проекта «Сила Сибири — 2» для России, Китая и Монголии?

— Китай получает новый, надежный источник поставок относительно недорогого газа, почти не зависящий от геополитических пертурбаций. Кроме того, он еще крепче экономически привязывает к себе Россию.

Монголия повышает свою стратегическую роль, становясь крупным транзитером энергоресурсов. Она также получит экономическую выгоду от самого строительства и транзитных платежей. Немаловажно и то, что газопровод позволяет запустить газификацию самой Монголии, что значимо, например, с точки зрения выполнения ее климатических целей.

Выгоды России наиболее дискуссионны и как раз зависят от детальных договоренностей, которые неизвестны. Каков будет ежегодный объем гарантированного спроса (на условии «бери или плати»), какова будет цена газа, кем и на каких условиях будет осуществляться финансирование строительства? Риск остается прежним — это явно выраженная монопсония.

— На пике в 2019 году поставки российского трубопроводного газа в Европу (ЕС плюс Балканы, без Турции) составляли 166 миллиардов кубометров, а поставки в Китай еще не начались (первая очередь «Силы Сибири» достраивалась). В 2039 году трубопроводные поставки в Китай достигнут 106 миллиардов кубометров («Сила Сибири» — 44, «Сила Сибири — 2» — 50, восточный маршрут — 12). То есть за двадцать лет Россия заместит 70 процентов своего довоенного объема экспорта в Европу. При этом доля российского газа на китайском рынке дойдет примерно до 20 процентов, и это без учета СПГ. Можно ли расценивать это как успех?

— Говорить о прямом замещении некорректно: у «Силы Сибири» и дальневосточного маршрута совсем другая, изолированная от Единой системы газоснабжения сырьевая база. А «Сила Сибири — 2» будет запущена только в 2030-е годы — это иная эпоха по сравнению со структурой добычи в ЯНАО в первой половине 2020-х. Потребуются новые инвестиции в разведку и добычу. Не говоря уже о несопоставимой рентабельности поставок газа в Европу и в Китай: Европа для трубопроводных поставщиков — высокомаржинальный рынок, Китай — нет, так сложилось исторически.

Поэтому выгоды от экспорта в Европу упущены навсегда и заменить этот рынок нечем. А китайский экспортный вектор развивается сам по себе, его бессмысленно сравнивать с рынками в другой части света.

Отвечая на ваш вопрос, открытие и развитие нового экспортного направления — это в целом, конечно, успех. Другое дело, что общая, долгосрочная рентабельность этого направления вызывает много споров, во многом связанных с непрозрачностью данных, характерных для «Газпрома».